«Я был подростком, когда колокола спускали». Колодозеро

— Здесь я родился, на Погосте, всю жизнь здесь. Вот только что в армии проходил, а так все время. Потом, сколько я? Я в 69-м годо сюды переехал, был в Корбозере. МТС было там. А я был главным механиком там. А потом ликвидировали МТС, сюда, в этот колхоз передали. И я переехал домой.

— А жена (Татьяна) тоже отсюда родом?

— Нет, она с Шалы, с Телеповской оттуды. А здесь работала в сельпо бухгалтером. Вот я с армии то приехал и познакомился…

На кладбище крест есть старый, железный, у отца на могиле поставлен. Когда-то Чусин был председатель сельсовета, да еще врач — эстонец Сильва Муру. Он выслан был сюда и врачом работал. Вот они там ворочали, еще церковь была не разворочена, не ломали. А там были могилы. Наверное, большие начальники похоронены были. Ограды были, всё… Вот они обломали эти все. Отец пришел, начал их: «Что вы делаете?» — говорит, — «Что вам мешают что-ли они?» Но они… тогда было… Отца приехали, отца забрали. В это, в тюрьму, в Пудож. Недели три его там держали, потом выпустили… Вот. А крест этот, он… Они там ломали все, да крест отбросили в воды, в озеро. Он достал и домой принес. Говорит: «Вот помру, так этот крест мне поставите…» И вот этот крест. Он помер в 66-м или 68-м году, этот крест ему и поставили. И так и стоит все время, весь железный…

И тут на входе крест был тоже. Как в эту, под арку заходили, наверху крест был. Ворота большие были. Больше, чем сейчас. Кладбище у церкви было. И она (церковь) была. Ну вот эти студенты картошку копали тут. Пьяные напились и сожгли… Горело быстро — сухой материал да краска. Потом их перевели в этот клуб, тут был клуб построен. Детсад был тут, потом уж на клуб переделали. И они тут дожили. И так все: клуб сожгли, и маслозавод там в лахте был — тоже сожгли. Через неделю. Все они ходили свободно, преподаватели жили отдельно, не касались к им, и они болтатлись как попало…

— Дядя Миша! А Вы не помните, иконы были в церкви… Куда их дели все? Вывозили или сжигали?

— Нет, не сжигали. Помню иконы, не все конечно… Часть икон в сельский совет, на вышку были складены. А сельский совет был где магазин, сейчас столовая тут теперь построена. На том месте был дом Майорихина, и его магазин был. В том магазине был сельсовет. И вот я помню, что наверх туда их подымали, на вышку. А куда дальше — не знаю. А икон много было… Обстановка была хорошая там в церкви. В Пасху ходили с крестным ходом, с хоругвями. Все были. Куда-то все подевалось, не знаю. Увезти, должны увезти. Потому что тогда не было никакого транспорта кроме лошадей…

— А Вы не помните, кто был священник последний?

— Помню. Отец привез его. Вот где Семинаристова живет, на второй стороне дом был. Тут попов дом и на второй стороне дом был. Как его? Сергей Николаевич Тихомиров был. С Каргополя отец привез его. Он сам-то здешний, а у него окончена духовная семинария была, и там работал, а потом… А сестра жила здесь, сестра была учительница, Мария Николаевна Тихомирова. И он переехал сюды, а сестра потом уехала в Пудож. А он тут жил с прислугой.

А до этого был, до него, Петром звали. Тоже откуда-то был привезен: с Вытегры или с Вологды, откуда-то с той стороны. Семья большая была, ребят было много. Он хромой еще был немножко. Он долго служил.

— Он умер?

— Нет, не помер. Куда-то переехал. Тут началась эта… ликвидировать всё, ломать. Вот он до этого уехал. Да тут писали, хлопотали. Тут старик был, Романов Иван, отчество я забыл. Так сколько он… он как староста был. Так сколько раз ездил в Москву к Калинину по этому вопросу. А все равно не мог ничего добиться, чтобы восстановили, не ломали…

— А ломали сразу, и колокольню и церковь, или по очереди?

— Колокольню после сломали. В церкви все нарушили, все это оборудование. Она стала — одни стены там, остальное все вывезено было, увезено, растащили. Там было, значит, первая церковь и вторая, холодная была, летом служили только. И алтарь… Так вот он, когда все ликвидировали, сделал клуб — дверей напропиливали. С той стороны от озера пропилили двое дверей.

— А когда примерно, в каком году, не помните?

— Не помню. Память у меня теперь… Я был подростком, когда колокола спускали. Ребята были, так мы там все время бегали. Интересно. Нас не пускали туда. Кук упадет с такой высоты, так прогоняли, а мы все равно лезли.

— Как скидывали, лошадями или людьми?

— Людьми. К этому большому колоколу был протянут канат, и звонарь не поднимался туда. К обедне да потом к стоянию (?) он дернет один раз в большой колокол, ударит… Интересно было…

— Кто был звонарем?

— Звонарем был Семинаристов — Лидии Ивановны-то дед или прадед. Семинаристов. Василий Андреевич, кажется… Он вот тут напротив в доме жил. А во второй половине жил вот этот Сергей Николаевич… Комната была… Ну, другая половина… И он, в общем, звонил и обслуживал, все хозяйство вел в церкви. Даже дрова заготовлял…

Вот видишь, здесь ограды были, могилы, кресты стояли. Тут же лес был. Березы стояли высокие. Густой лес был. Посажены так, рядами. А за колокольней здесь были сараи, там дрова держали, да все…

— А куда священник делся? Его арестовали, или он уехал?

— А я вот плохо помню. Или уехал, или переехал в Каргополь. Точно не помню…

— А Вы не помните, часовенки были здесь? Вот, где крест стоит св. Макарию, на въезде в деревню?

— Была часовня. Вот там где крест поставлен, на этом месте была. И часовня была возле школы Макковеям. Здесь, на Погосте праздновали праздник Макковей. И вот к этой часовне ходили. Вот как в школу заходить, где ворота — тут была часовня тоже.

— А их когда разобрали?

— Не помню это. Это, наверное, когда тут началась эта ломка, пошла… Наверное, разобрали… Часовни везде, в каждой деревне были. В Заозерье была часовня, в этой Дубовой. В Дубовой — не знаю, магазин был сделан, есть ли, нет сейчас? Вот в этой часовне был магазин сделан. Тут большая часовня была… В Кукасово там большая тоже часовня, там так сено стоит — я видел, ехал туда на автобусе.

— А на кладбище сейчас стоит часовня, она новая?

— Эта сделана недавно. А делали тут, кажется, каргопол, называют тут Сашка. Вот там живет на берегу. А председателем Совета ветеранов был его тесть. Они переехали сюда. А в районе был председателем Совета ветеранов Олюшкин, отсюда, с Усть-Реки. Живой и сейчас еще, в Пудоже живет. Так деньги дали и часовню срубили они. А там она около одного места была, только в центре кладбища.

— А быстро сломали колокольню?

— Быстро. Ломать — не строить. Было, кажется, шесть углов или восемь. Вся на камнях была. В озере-то камни валяются — все оттуда. Да часть увезли камней, строили дворы да собирали. И церковь-то вся была тоже на камнях… Да черт его знает, тогда было время такое. А если бы не сожгли, так она была бы, стояла целая. А сожгли вот эти, архаровцы-то приехали. Пусть там внутри… да внутри-то там клуб был… Небеса были в холодной церкви, на втором этаже. А там был простой потолок и два (широкое место было)… два столба стояли насередине, чтобы не провалилась. Народу много ходило в церковь. А тогда народу было вообще, все деревни были заселены. Тут в финскую много погибло, а потом остальные видят, что тут ничего не получится, и стали уезжать — разъехались…

— А людей хоронили около церкви в то время?

— Около церкви-то хоронили священнников, наверное. Потому что тут были ограды, кресты. Не деревянные, а вот железные… А Чусин, который церковь ломал… Сергея, в Усть-Реке который живет, старик там, отец, Василий Прохорович… такой подлец был, председатель сельсовета. А этот Сергей, который в Усть-Реке живет, он был пацаном маленьким еще… Он их бросил, ушел от них. Женка вышла уже за старика тут, за Клепинина. А он болтался в Пудоже. А сельский совет был, вот, где магазин тут построен, в этом доме. Купца Майорихина дом был… Он там в Усть-Реке и жил. А дом этого Чусина в Дубовой был. Когда он бросил их, так они… мать-то уборщицей… Ребят было много, пять или шесть ребят. Все маленькие были. Она уборщицей была и воспитала их всех. Потом уж старый Клепинин был. Женка померла, так он ей взял туды и всех ребят.

— А долго Сергей Николаевич здесь жил?

— Да нет, немного. Лет пять, наверное, не больше. Да он и до этого жил здесь. А потом как пошел по учебе-то, выучился и уехал. А сестра работала в школе — Мария Николаевна. Отец у них был священником, я отца не помню. У них свое церковное хозяйство было. Обрабатывали. Вот тут называется Попов остров — прямо тут. И потом за озером все поля были церковные, в сторону Спирино. И обрабатывали все. Священник руководил всем хозяйством. Сеяли зерно. Я помню, там были избушки такие, домой не ездили, там ночуют. Да лошадей там держали. Мы еще ходили, после уж, в ночное, лошадей гоняли. Так тоже в этих избушках жили. А теперь там тоже все заросло.

— А дьякон был?

— Дьякон был. Я вот, точно его и не помню. А ребят помню. Один парень, Николай звать, со мной в школу вместе ходил. Дочка была замужем (тут, вот где сестры моей дом) в том доме. Ну она, кажется, и сейчас жива, в Соломенном живет. Полиной звать. А вот фамилии уже я не помню. И потом еще парень большой был, Константином звали. А вот. дьякона Николаем звали… Прилежаев… И он в этом доме жил, где звонарь-то жил. А вот, наверное, когда ушел, звонаря переселили.

— Дядя Миша, а какого Вы года рождения?

— Я? С семнадцатого.

— А церковь когда закрывали, Вам было лет десять?

— Так лет 10 или 12, может быть. Подростком был, бегал вслед за ним. Как колокол тащили, мы все гурьбой тут по деревне.

— А отец Николай здесь был до самого закрытия церкви?

— Да. Тут еще староста был (Иван Романов). Я помню, он свечи продавал и, когда служба идет, ходил с тарелкой, собирал

— Он старенький был?

— Старичок… Вот тут старик живет в Усть-Реке. Ему, наверное, сейчас около 90 годов. Герасимов. Вот его отец был, я помню хорошо… все стоял на крылосе, певчий был здесь в церкви. Он был хороший верующий, и ему доверяли все… Герасимов Николай Тимофеевич… Я помню, в церковь-то ходил тоже. Помню, называли иконостас. Икон несколько, во всю стену было. Все золотом были украшены. Эти лампады… у каждого по две лампады были. Куда все это увезли? Просто не представишь.

— Дядя Миша, а Вы не помните, церковь была в Корбозере. Какая церковь раньше закрылась, в Корбозере или здесь?

— Здесь раньше закрыли. В Корбозере не так давно ее сожгли.

— На много лет?

— Да нет, не намного. Может быть, на год, на два после.

— А там кто был священником, не знаете?

— Не знаю там священника. Я вот жил, рядом попов дом, он и сейчас целый. В Погосте, как в деревню заезжаешь, повыше у дороги. Там сейчас живет какой-то… его называли Черномырдин, приезжий (Родионов, с Мурманска). А вот кто был священник, я не помню. Я был там, уже из подростков-то вышел. Там празднуют Покров праздник, осенью. Раньше все ходили по праздникам по деревням. Как где какой праздник — туда в гости и идешь. А потом те сюда идут. Праздновали, общались. Это теперь только пьяными общаются. Напьются, бутылку возьмут — так познакомятся, а то не знают друг друга.

— Дядя Миша, а вот отец Николай, который дьяконом был, он был до Сергея Николаевича?

— До. Долго был. Так он, кажется, здесь местный был. А жили они в этом же доме, где звонарь жил после. Семья была: кажется, два сына да две дочери было. А сестра Мария Николаевна, она жила отдельно, в этом же доме, только отдельная комната была, с коридора заход.

— А школа была какая, церковная или простая?

— Церковная была. Я то не застал, мы то уж ходили… Но все равно священник приходил в эту школу, читал нам молитвы.

— Добрый был, любили его?

— Ничего…

— Вроде же советское время было. Запрещали, наверное?

— Нет, не запрещали. Школа была не эта там, подальше была немножко, недавно только разворочили. Интернат был, сделали общежитие. Со всех деревень… Это сейчас возят, а тогда не возили. Тут на неделю привезут, и живут они тут.

— А священник только молитвы читал или уроки вел какие?

— Молитвы. И не все время, в неделю раз, наверное, придет или, может быть, два… Рассказывал…

— А церковную школу уже закрыли?

— Да.

— А потом Мария Николаевна чем занималась, когда школу закрыли?

— Их было две. Мария Николаевна в младших классах. А вот потом еще была Клавдия Петровна, тоже…был фельдшер, в Усть-Реке жила и потом вышла замуж за этого Сильвя Муру. И после этой всей катастрофы его или перевели куда и уехал он? А она переехала в Пудож, ушла. Это Клавдия Петровна. Их два учителя всего и было. Это сейчас тут много их.

— Интересно, а куда священник уехал: в Каргополь или еще куда?

— Не помню этого, теперь память стала сдавать. Если бы здесь похоронен был, так тут знали бы колодозеры. Наверное, где-нибудь в том краю, там много церквей в Каргополе было. Сейчас-то не знаю. Там начали ворочать, я уже работал. Вот как едешь, в эту церковь упираешься. Крест, значит, согнули, а свалить не смогли. Начали ворочать ее тоже. Так выправляли уже не так давно. Не знаю, выправили ли его или нет… Я уж улицы-то забыл. Подъезжаешь и поворачиваешь налево, в сторону на переправу.

— А много ли времени прошло между разборкой церкви и колокольни?

— Порядочно. Но ей, наверное, разобрали на дрова. Потому что церковь как разворочили, сделали клуб. Топить-то надо было чем-то. А ведь строить долго, ломать-то недолго сломать. Были такие дворы кирпичные сделаны (колхозные), сейчас, говорят, разбирают кирпичный двор уже. Все ликвидируют, переломают. Такие деньги были ухлопаны. А в Корбозере в одном дворе и скоту не было… Такое время, ничего не поделаешь…

— А хор большой был в церкви? Много народу?

— Много. На правом крыле стояли старики, пожилые люди, а на левом женщины стояли, тоже пели, подпевали. Это я помню хорошо. Тогды как свадьбы венчать начнут, мы все туды гурьбой (смеется). Слушаешь, смотришь, интересно как венчают.

— А людей много ходило на службу?

— Много. Полная. Особенно в большие праздники. Вот в Пасху — целую неделю. Полная церковь насобирается. Все: старики, старухи, пожилые, молодые…

— Службы часто шли? Каждую неделю?

— Каждую неделю. В субботу и в воскресенье. В субботу вечерня, потом в воскресенье утреня и обедня, и потом на обед уже выходят, кончается служба.

— Дядя Миша, а в колокол большой звонили снизу?

— Когда… как-то это у них называлось… когды к обедне служба идет, там одиночный звон в большой колокол, так он не ходил туда на колокольню, а прямо с церкви дернет раз-два или сколько там положено, и все. А когды в маленькие колокола, так поднимается туда и звонит маленькими и большим: «Бум!» (смеется) «Бум!» Там привязана веревка, и ногой в большой колокол. А эти маленькие — стоит да дергает. Хорошо звонил звонарь!

— Вы, наверное, тоже звонили? На Пасху-то всем дают звонить.

— На Пасху, как только в первый день в воскресенье, значит, обедню отслужили, и начинается, звони до вечера (смеется) и целую неделю. И взрослые ходят, звонят, а мы так почти и не выходим.

— Наверное, далеко был слышен звон?

— Далеко, далеко. Да тут каждый день в деревне эту Пасху отмечали, начиная от воскресенья (первый день общий), потом понедельник — на Погосте, вторник — на Усть-Реке. Я помню все дни. Среда — Кукасово. Четверг — Ершово, Вавулино, Спирино, эти деревушки. Пятница — Заозерье. Суббота — Щаниково и Телепово. Воскресенье — Дубово и Залесье (там еще за рекой была деревня). Все деревни. Все ходили с Богоматерью, так называли. Иконы носили, и священник ходил в каждый дом.

— Там, наверное, в часовенках были службы, молебны?

— Да.

— Все люди ходили? Много народу?

— На Погосте ходили отдельно, уйдут и… А которые носят Богоматерь-икону, так человек около десятка. Там это кадило называется, носили пацаны.

— Вы-то не бегали?

— Бегали тоже, как не бегали? Так интересно было. Рождество было, ходили Христа славили. Утром как можно раньше встанешь. А тогда дают-то 10 копеек, а не 10 копеек набрать можно было конфет…

— Церковь называлась в честь Рождества Богородицы…

— Я вот точно не помню. Так-то Пречистой праздник есть, так она называлась. Здесь три дня праздновали этот праздник на Погосте. Тут наедут с Каргополя и со всех торгующих организаций. Там вот, где ряды. Лавки там все открывались, и каждый свои занимал… Откроют и торгуют.

— И чем торговали?

— А продавали все, что только душа… Одежда, кожа, сапоги. Все, кому что понравится. Самодельные там кадушки, корзины, кто что может привезти. Три дня гуляли.

— А приезжали там другие священники еще, бывало?

— Вот этого я не помню. Вряд ли приезжали… Из Каргополя много ездили. На лошадях все, на тарантасах, на кабриолетах.

— Так это именно торгвоцы приезжали или простые люди тоже?

— Простые люди приезжали и торговцы. Мы раньше общались со всема, во всех округах были. Приедешь… Вот я помню… с отцом мы ездили в праздник Казанской в Орлово. Приедешь как к своим. На лошадях, в санях. Лошадь уберут, накормят. А потом они к нам приедут в какой-нибудь праздник. По деревне гуляют тут, гармошки играют, танцуют, пляшут. Такой пьянки не было как сейчас. Сейчас не знают никакого праздника, ни воскресенья.

— А священник принимал участие в празднике? Ходил по деревне?

— Принимал, а как же? Вот этот Петр был, он водку любил тоже. В Пасху напьется, так на лошади привезут домой (смеется). А Сергей Николаевич, помню, не употреблял. Может быть, там в праздник дома и выпьет немножко хорошего вина.

— Так Вы отца Петра тоже помните?

— Помню, как же… С его ребятами мы играли. На Пасху они уйдут в деревню с Богоматерью, а мы с ребятами играем дома. Девки у него были, да парень, Колькой звали тоже. Такой же человек как вы и все.

— А жена чем занималась у него?

— Жена хозяйство свое вела. Ведь ребят надо напоить, накормить, одеть, помыть. Ребят было много. Кажется, пять или шесть…

— Кого люди больше любили — отца Петра или Сергея Николаевича?

— Не обращал внимания… Помню, как в Крещенье… Раньше в Крещенье делали «Иордан», и купались женщины…

— А мужики?

— Мужики не купались, не знаю почему. В платьях прямо, тут у церкви. Поп окрестит крестом, и женщины падут тут у берега, недалеко, и бегут, переодеваются в сухое в церковь. Сухое белье наденут и потом до конца службы и стоят.

— Так Вас, наверное, и крестили в церкви?

— Нет, я не знаю. Ездили, по-моему, по деревням, у кого крестины. И вот эту ванну, купель ее называют, и на лошади. Если у меня крестины, маленький родился, надо окрестить. И на лошади везут туда, домой. Приглашают священника и дома крестят. А в церкви — я что-то не помню, чтоб крестили.

— А Вас где крестили?

— Дома. Был старый дом на том же месте. Напротив, тут была рудная изба, мы жили, а этот строили. Я это тоже помню, пацаном был. А в рудной утром затопят — дым до черта, двери откроют — холодно, на полу спишь (смеется). Вот такие дела.

— Дядя Миша, скажите, кем был поставлен крест св. Макарию у въезда в деревню?

— Герасимовым… Давно уже, лет десять назад. Еще женка была у него жива. Потом сколько годов без женки жил, а уж с этой живет сколько годов. Давно уже… Часовня была хорошая, красиво сделана — Макария-то. Вообще, все часовни были хорошие. И здесь вот, у школы-то часовня тоже была хорошая. За нима смотрели и тогда не безобразничали ведь так. Сейчас оставь — молодежь все разворочит. А тогда не лезли туда.

— Большая была часовня?

— Ну. В заозерье была часовня, но там колхоз начался, так ей перевезли к скотному двору, сделали разнарядку… делали утром. В общем, как служебное помещение было у бригадира.

— Дядя Миша, а куда делись Майорихины?

— Делись? А, вот, одного в Карелии зарезали — Александра. А Ивана я точно не помню. Или помер… Вот, где больница была, с этого дома. А Александра дом перевезен вон туда — на этот, на Исакова… контора совхозная была — перевезли. А этот… в Карелии там… они лесопромышленники были. В карелии там заготавливали, и его там карелы ухлопали в лесу.

— А так-то люди хорошие были?

— Так хорошие мужики… Лес заготавливали, сплавляли, продавали и всё… Так-то богаты они были. За счет их и жили. У них работали, и они муку давали, хлеб, кормили… А ребята ихние не знаю, живы ли, нет? Один был учителем в Медгоре — Борис, это Александров сын. А второй сын, вряд ли живой тоже, со мной в школу ходил. Так уж старый, в Петрозаводске жил, Николай. А у Ивана сыновьев не было, одги дочки. Вот, одна Ольга была в партизанах. Тоже, наверное, вряд ли жива. А остальные все померли тоже — это уж давно было…

— Дядя Миша, а не помните такой был Шилов (председатель Колодозерской религиозной общины в 1924 г.)?

— Шилов? Так Шиловы в Заозерье были, я знаю фамилию. А такого не помню… Вот, помню, как Чусин начал тут вот это все майрихинское имущество — распродавали, расписывали… Опишут, и торги были. Вот это я хорошо помню. Потом здесь у нас… Вот там была электростанция, дом был Майорихина Александра, за ним сестра была замужем Сидорихина… Тоже торговал, магазинчик был свой. Тоже раскулачили. Так я помню, как торги были прямо на улице. Все имущество продавали подешевке. А тогда цены-то были дешевые. Но все равно…

— А когда иконы вывозили из церкви, люди не брали их себе?

— Нет…

— А Титова Вы не помните в то время (председатель Колодозерского прихода в 1918 г.)?

— Титов? Так Титовы здесь на Погосте были. Вот этот… Тут, где живут Терентьевы. Титов… он работал (я не знаю, как тогда называли) по-нонешнему так мастером, работал у Майорихина. Вот этот сарай-то выстроен Майорихиным у него. А тут была у него хибара, маленькая такая, и крыша на одну сторону. А сейчас никого, кажется, в живых нету. Сын партизаном… в партизанском отряде командовал, служил на флоте, а потом во время войны секретарем райкома был, а потом партизанским отрядом командовал. Помер тоже. Ранен был, после войны помер. Тут после войны приезжал… Ребята… последняя дочка вот померла недавно, года два… Нет, больше, в совхозе еще кладовщиком была.

— А такой был еще Абрам Бозотин (секретарь Колодозерского прихода в 1918 г.)?

— Боботин? Были тоже, в этой… Исаково они жили. Абрам Боботин был. Старичок… все в церковь ходил. Старик здоровый, борода большая… Да потом… Павел Сорокин, тоже старик… Вот они вместе всё ходили все в церковь. Павел-то тот не участвовал, А Абрам, я помню, на крылосе стоял, тоже пел.

— У них остались родственники?

— Ну… Так вот, Абрама то… Порубенская Анна. Так дедко жтот Абрам-то будет ей. Так она, наверное, вряд ли помнит. А больше никого нет. Сын, не сын, а тоже — в Пудоже был, так тоже помер — Сашка Боботин… А Сорокин… Борис Сорокин есть. Так это будет уже дедко… Борисова мать… ей много годов. Наверное, около девяноста двигается. Она лежит, ничего не слышит, абсолютно ничего… Так дедко тоже будет. А так больше никого тут. Все, старики все померли. Вот тут старик недавно помер. Года два, наверное. Фомин. Память хорошая была у него, все помнит, до основания… И последний год поехал, зашел: «Ну, Михаил… я, наверное, больше не приеду. Наверно, помру…» И действительно, как будто в Петрозаводске того де году помер. Один жил все время, старуха померла рано, и он все время один. На зиму уедет туда к дочерям, в Петрозаводск, а на лето сюда. Сетки имел, так на рыбалку ан озеро все время ездил… А больше таких я не помню стариков…

— А кто хором руководил в церкви, не помните?

— Не помню… Так если бы я… А так, придешь в церковь другой раз, отец возьмет на руки, посмотришь, да и убежишь оттуда…

— А что было внутри колокольни?

— Лестницы были. Шесть лестниц по кругу. Потом наверх выйдешь… А на колокольню мы только в Пасху ходили, а так не пускали туда. Не то, чтоб не пускали, а не было надобности. А в Пасху звонили в колокола так (смеется)

— Далеко видно было с колокольни?

— Далеко. Далеко видно. И вообще церковь, она видна была. Покрашена была белой краской вся, и как стекло блестела.

— Она была досками обшита?

— Да.

— А на окнах были решетки?

— Ну, были.

— А что было внутри церкви интересного?

— Внутри-то хорошо было, красиво. Обстановка была хорошая. Стены все, особенно как зайдешь, были в иконах. Вот… иконостас этот был. А когда служба идет, лампады зажгут… Красиво было… Стены были крашены, но обшиты не вагонкой такой… , а такой материал был… такие плиты — здоровые, были обшиты, выкрашены, тоже белого цвета. Там перед… , где идет эта служба… священник. Левое крыло и правое крыло. Так тут, на этой половине висела люстра, лампады. И на второй… Огня было очень много.

— А электричества не было?

— Нет, не было электричества. Вот эти лампады. Потом, вот эти свечи покупали и ставили, зажигали. Присутствующие так в руках свечи держали — тоже горели.

— А иконы большого размера были?

— Большие. Большие. А всякие были: и большие, и маленькие. Но в основном-то большие. А во второй церкви, — холодная называлась — там потолок был под таким углом, и там такие рисунки сделаны были красивые… Ну, глядел бы да и не наглядишься. А вот службу я не помню, чтобы в этой церкви слкжбу вели. Для какой цели она? А потом алтарь туды был. В алтаре там имущество церковное.

— Она на втором этаже была?

— Не на втором этаже, а с краю… Помню, приезжал тут архиерей. Встречали его тут. Интересно: на двух… два тарантаса по две лошади запряжены. Его привезли в церковь. Этима, с хоругвями, все иконы были — встречали его. Он недолго был, службы никакой не вел. Там со священником, со всей свитой поговорил, пообщался…

— Это было при отце Петре или Сергее Николаевиче?

— Нет, Петр, кажется, был. И обратно его увезли, на Каргополь поехал. А он сам с Ленинграда приезжал… А так больше все свои тут, свой священник. Больше никто не приезжал. Не помню. Может быть, и приезжали кто…

— Дядя Миша, а сколько было колоколов на колокольне?

— Колоколов? Так вот — этот большой один, два побольше таких, два — средних и два — маленьких.

— Семь, получается?

— Да.

— А вот, что у Совы стояли — это маленьки был?

— Небольшой такой, средний… Их, значит, маленькие — одной веревочкой связаны, и средние как-то два. А большой колокол тут такой был, ну как сказать… подстановка… и этима звонит, а когда надо, так большим ударит, так он ногу на веревку нажмет и «Бум!»… (смеется)

— Когда колокола убирали, все скидывали просто с колокольни?

— Прямо кидали.

— Не разбились?

— Нет, не разбились. Вот этот большой, наверное, на метр он ушел туды, в землю. Потом трактор большой подошел, вытащил его… Вот, на деревню притащил, тут кувалдами лупили-лупили мужики — ничего не могли сделать… Потом на санях увезли куда-то.

— Все увезли колокола?

— Нет, один большой увезли. А эти вот остались. Куда они девались? Может, после увезли. Маленькие были колхозу отданы — звонили, на работу вызывали… А большой там на цепях был приделан… Крепко был привязан, и два бревна толстые к нему привязаны… Вот когда ронияли, значит, сделали постановку такую, бревно тоже, там эти цепи перепилили, и он полетел это — упора его пихнулась на воздух, и он как… Шлепнуло — слышно было далеко, наверное.

— А кто скидывал?

— Местные… А тракторист (вот тут, где Палий живет, в этом доме…) он лет больше десятка как помер. Старик был, трактористом на большом тракторе… тот вытаскивал его… Если бы эти архаровцы не сожгли бы — она бы стояла до сих пор. А они, паразиты, сожгли… Горела быстро. Ну, краска-то, внутри краска и наружу все краска, так она — сухое все материал-то… После он, а была шифером покрыта, когда этот клуб сделали. А шифер этот стрелял в огне — так только эти куски летели. Подойти нельзя было.

— А могилы были далеко от церкви?

— Могилы? Нет, рядом. Ну, проход был тут, тут ограды были и могилы. А позади могил березы были, лес да лиственница, кажется, одна или две посажены были. Выросли они большие. Но они во время пожара сгорели, а потом стояли, стояли да сгнили — упали, растащили на дрова.

— Березы были старые или молодые?

— Старые.

— А большое было расстояние от берез до храма?

— Нет, недалеко. Где были эти могилы, так только с той стороны были, А на той стороне не были, к озеру. Потому что тут крестным ходом ходили кругом церкви, так тут был проход, а там чистое место было. Двери были отсюда, как идешь… У Исаковой была часовня хорошая…

— А где она стояла?

— А вот, не доходя до первого дома, налево туды, прямо на дорогу. А там праздник Воздвиженья осенью празднуют. Хорошая была часовня. Оборудована тоже хорошо.

— Икон было много?

— Были, во всех часовнях иконы были… В Исаково тоже было много домов. А потом все как началось — какие сгнили, какие — хозяева уезжали — разворовали. Вот тут, где Порубенская живет, тут вот этот Абрам-то Боботин. У него дом большой был, а тут место родничное было. Вот этот двухэтажный дом, первый этаж по окна ушел в землю. А дом большой был, я помню… Вот мы… вот тут дом, который стоит, там живет эот — Решетняк. Там тетка моя была, вот Совы сестра замужем… Так мы в это Здвиженье, это потаенно да еще ночью уйдешь туда в гости…

— А были ли в деревне нашей какие-либо мастера?

— Мастера? Были-были. Вот этот Порубенский (дом перевезен был, тут стоял… подальше туды) мастер был, сани делал, одги сани делал, и брали у него все. В Ершовой там было две кузницы, тут прямо не берегу. Один мастер делал эти… колеса к телегам и телеги — пролетки такие, а второй кузнец был — пленный, был в плену в Германии, и из Германии пришел кузнецом, там еще научился, ну ковал все по хозяйству. Эти вот… кочерги, да всякие ухваты, всякую такую мелочь, сохи, эти ральники, лошадей подкаивал… Тогда лошадей было много. В каждом хозяйстве не две, так одна-то обязательно уж есть… А сейчас ни одной лошади не стало, у Решетняка и только, да и то беспризорно.

— А плетением кто-либо занимался?

— Плетением? Ну, тогда все плели. Вот эти лапти, — тогда в основном, в лаптях ходили…- лапти каждый хозяин плел. Меня отец учил, ну, я первое время-то плел, а потом забыл. Сколько раз примусь, не получается никак (смеется). Кошелей и всякие туеска такие… И что только придумают, то и сплетут. Это… для ножиков ножни сделают. У одного были сапоги сплетены — значит, лапти с длинным голенищем (смеется). На все руки были мужики. Сами все делали…

— А женщины чем занимались?

— Женщины… сеяли лен. Вот, занимались, значит, пока тут… теребят да сушат да…, а потом кудели пряли, нитки, ткали сами…

— Сейчас никто не занимется этим?

— Никто не занимается. Вот тут у Таланова была у бабки… станок ткаческий-то, так и то в музей увезли, в Пудож… Там невестка моя работает, так я заходил туда сколько раз. Там стоит.

— А кто?

— Сергеева Галина… как ее… Владимировна. Директор… Да, все сами делали. Бороны эти деревянные — боронить…

— Тут книжка была одна про Богданову Ирину Константиновну. Вы знаете ее? Хорошая женщина была?

— Да не знаю… Сын то ее в Петрозаводске, а второй сын старший где-то далеко. Тот не приезжает сюда не разу: как уехал, так больше ни разу и не был. А с Петрозаводска-то приезжал, в прошлом году был или в позапрошлом на машине…

— Какие люди раньше песни пели?

— Да песни всякие пели тоже. Вот здесь, в этой деревне был колхоз «Красный флот». А поля все были там в Ершово да в Вавулиной… Так вот, у него были, значит, лодки большие шиты. И вот каждый вечер, утром и вечером, в эти лодки садятся и туда едут. И там целый день. Вечером едут опять оттуда с песнями (смеется). Женщины поют, а мужчина сидит, управляет ей, этой лодкой. Тогда было в колхозе народу много — до войны. И была лава большая — на лошадях ездили: от клуба, от церкви-то от этой и в этот Попов остров. По мосткам ездили. Плоты были сколочены, и на лошадях ездили туда, в телегах. А там пролив-то мелкий. Когда лето сухое, так и лодка дно царапает, не проходит. И вот туда ездили на лошадях. А потом стала она плохая, ну долго стояла — сгнила, потом колхоз стал слабоват, не стал его обновлять, и так и пропало все. А мы все купались с этой лавы, ныряли: под низом пройдешь на ту сторону, нырнешь, на эту перейдешь… И те деревушки были в этом колхозе — Ершово, Вавулино. У этого колхоза полей было только… вот это поле, тут застроили поселок, да эта вот киверна, да у реки немного, да и все поля, а остальные — все там, за озером. Там лошадей держали, там как весенний сев начнется — там все время.

— Дядя Миша, а колокольня стояла на каком месте?

— Так рядом. Где заход в церковь был, так рядом она была тут. Метров, наверное, пятнадцать-двадцать от церкви. Но она высокая была. Трос протянут был. Недалеко, ну, рядом… А за колокольней, тут вот, были сарайки для дров да для имущества всякого для храма. Где эти торговые ряды, тут эти ворота закрывалися. И как служба кончится (в субботу, в воскресенье), ворота закроют: туды никто не ходит, не ходил. Кроме обслуживающего персонала. Звонарь да… ходили. А так посторонние не ходили.

— Торговые ряды раньше намного больше были?

— Больше. Были с этой стороны к Лидкиному дому — тут еще такой же был. Это последний ряд, где мельница (она, кажется, и сечас жива эта мельница). Она у колхоза поставлена была. И от этого угла идет к Лидкиному дому — столько же было. А потом тут колхоз разворотил их, развоевал, а эти осталися.

— Колокольня тоже была белого цвета?

— Стены были белым цветом покрашены, а там, черные были почему-то, наверху. А тут, с этой стороны, где теперь проезд-то сделан, тут попов дом был. Новый. Не жили в нем почему-то. Не доделано было или… Да и потом тут вот приехал Козлов, и этот дом не знаю кто — сельский совет или кто — ему продали, и он перевез его туды, в лахту, он стоит. Теперь один лентяй живет, не работает нигде… Дом хороший был. Где Лидкин дом, тут тоже был большой дом, двухконечный дом. Священник жил, вот этот Петр. Большой дом был. А этот вот, где Лидка живет — от этого Сидорихина. Дом-то, раскатили его, я не знаю, или… была колхозная контора в нем. А эта как горница была с другой стороны. Так вот купили у колхоза, и колхоз перевез это. Лидкина свекровь-то работала дояркой, а муж не жил с ней, бросил, а двое парней было. Вот колхоз ей подешевке продал, и перевез этот дом.

— А старый дом священника?

— А старый дом разобрали на дрова…

«Я был подростком, когда колокола спускали». Колодозеро

«Эвакуация».

Пудожский историк Александр Костин об окрестностях Колодозера во время Великой Отечественной войны. На фотографии —...
«Я был подростком, когда колокола спускали». Колодозеро

«Чернила из свеклы». О колодозерских детских домах начала 40-х.

Воспоминания Лии Платоновны Глазачевой, 1920 г. р., дочери иерея Платона Глазачева, последнего пудожского священника,...
«Я был подростком, когда колокола спускали». Колодозеро

«Единственный путь — собрать себя».

Константин Дьяков об о. Аркадии Шлыкове.
«Я был подростком, когда колокола спускали». Колодозеро

«Трудись и благоденствуй».

Ольга Осорио. О деревне Пелусозеро, о ее жителях, о моем отце, поэте Владимире Николаевиче Леоновиче