
«Была деревнюшка и нет.
Всех схоронили за пятнадцать лет…»
В 1989 году в деревне Пелусозеро умерла последняя старуха. Их имена и лики — передо мной.
Екатерина Игнатьевна Калинина — бабушка Катя — жила в самом центре деревни Пелусозеро. Ее дом — высокий просторный семистенок с обширной поветью. Поветь стоит на столбах — парит над землей. Здесь в тени и сквозняке рыба вялилась быстро и чисто. У дома лиственница, палисадничек. В избе, за печью — маленькая комната с окном на озеро. Это любимое место бабы Кати. Тут она пряла пряжу из шерсти своих овечек, учила и меня крутить веретено правой, отщипывать куделю левой. Выравнивала мои узлы. Поглядывает в окно на озеро, черная банька на воде. «Байна — вторая матушка». Над банькой кружит чайка, садится на крышу, кричит-причитает. «От распутна! От распутна!» — приговаривает бабушка Катя. За прялкою она пела. И сама сочиняла.
Столбы под поветью ее роскошной избы менял мой отец.
На «том берегу» озера — другая деревня. Название длинное, а дом один. «Ку́хтина ла́хта заболо́тний след». Тут жила Елизавета Ивановна Калинина со своим стариком — Марком Алексеевичем. Он умер в 1983 году. Мне было 5 лет. Помню, как лежал во второй половине дома, на лавке, с пятаками на очах. Взяла пятак, повертела в руках, назад положила. Бабушка Лиза была неграмотная, но тем самороднее текла её речь. Этот уникальный северный говор записал отец стихотворением «Писёмушко». Она диктовала ему свои письма.
«Здравствуй, Ванюшко, мой сынушко бажоный
на два годичка неза́што посажоный
говорят не виноватый ты Ванюшко
кланяется тебе твоя мамушка
и всем товарищам твоим и всем начальникам
как и звать не знаю величать ли как…»
«…родной сын посажоный куролесливый
а чужой учёный жале́сливый…»
Дом бабушки Лизы виден издалека — на отлогом чистом склоне полуострова — широкой пятистенок с четырьмя окошками по фасаду, с кудрявым необъятным тополем. Воду далеко носить, тяжело. Отец придумал для стариков «водопровод»: в озере столбик, между столбиком и крыльцом натянута стальная проволока. По ней со свистом летит вниз пустое ведро, а назад полное — за верёвку тяни. Долго эта система сотрясала покой деревни и веселила бабушку Лизу: «Эка охаёма!»
На этом же берегу, недалеко от дома бабы Лизы отец построил себе избушку, «кабинет». Разобрал в Пелусозере старый телятник и переплавил на «тот берег». И сейчас стоит этот домик, смотрит одним широким окном на озеро, принимает приезжих и прохожих.
Здесь, в Пелусозере, отца очень любили. И за дела, и по сердцу. «Ты хоть писатель там, а головастый…»
По полгода живя в Пелусозере, отец неустанно трудился. Косил траву, метал стога, подводил избы, ладил мостки, плотничал, перекладывал печи. В шутку назвал себя крестьянином последнего призыва.
«Обожествляйте родники!
Освобождайте реки!»
Чистил лесные ручьи, выкашивал зарастающую хвощом речку Корбу, завещал нам с братом разобрать забитый после вырубки ручей, втекающий в Гагарье озеро…
Но
«Была деревнюшка и нет.
Всех схоронили за пятнадцать лет…»
В память об этих людях отец срубил на кладбище деревни часовенку. На южной стороне — табличка: “ Елизавете Ивановне и Екатерине Игнатьевне Калининым. Царство небесное. Земной поклон всем пелусозёрским крестьянам. 1990».

До края чаша на́лита
и про́лита — пиши.
Точу топорик на́ лето —
чинить карандаши.
Что звоном, что закалкою
он радует меня,
А с плотницкой смекалкою
все прочие — родня.
В каноне есть особинка,
в свободе есть закон.
Растёт в бору часовенка —
25 бревён.
От киля и до клотика
задорно взнесена
оло́нецкая готика
с развалом в три бревна.
Крыльцо, крутая крышица
и маковка на ней.
Качнёшь — и всё колышется
от высоты своей.
За три сезона срубил отец часовню. Был с ним сын Митя. «Пока он гений, школа с ним не сладит». И друзья.
Я вижу свет перед собою
и жизнь кругом — и вся она,
и каждая черта — любовью
осмыслена, озарена.
Фото из семейного архива Ольги Осорио

«Я был подростком, когда колокола спускали».

«Эвакуация».

