Материалом для повести послужила жизнь реального человека — Ирины Кон­стантиновны Богдановой, пожилой крестьянки одной из деревень Карелии. Анна Масс воспроизводит ее рассказы, сохраняя свое­образие северного говора, по­этичность и сказочность повествователь­ной манеры рассказчицы. Перед читателем проходит жизнь челове­ка незаурядного, та­лантливого, цельного, не сломленного вы­павшими на ее долю испытаниями.


***


Знакомство наше с Ириной Константиновной Богдано­вой началось летом 1959 года, когда мы, группа студентов филологического факультета, ходили по деревням Каре­лии, записывая старые обрядовые песни, былины, сказки, заговоры прошлых веков, которые нам напевали и сказы­вали деревенские старики и старухи.

Были другие песни — студенческие, походные, геологи­ческие, которые мы сами пели по вечерам, а иногда и ночи напролет в какой-нибудь избе, где останавливались на ночлег.

Теперь уж я почти забыла лица сказителей, но помню их доброту и приветливость, их высокие просторные избы, их какую-то заброшенность, обреченность доживать труд­ную жизнь в одиночестве — молодежь разъезжалась по городам, многие избы стояли заколоченные, церкви — порушенные, и все-таки вокруг было так красиво!

…Леса и озера, озера и леса, смоленые лодки по бере­гам, темные сети вдоль изгородей, холмы, разбитые доро­ги, косые заборы-огороды.

И как жемчужина среди жемчужин — Колодозеро, где мы плавали на лодке, пытаясь догнать малиновые отсветы белых ночей, где шуршали хвощи, а у самого берега в воде лежал плоский белый камень, на котором мы по очереди фотографировались. На откосе — почернев­шие баньки, и темным силуэтом на высоком мысу, да­леко выходящем в озеро, —деревянная церковь с коло­кольней. В церкви был клуб, куда мы ходили на танцы. И странно было танцевать в этом клубе, где со стен, с бывшего иконостаса, глядели строгие глаза свя­тых…

Наша приветливая хозяйка, Ирина Константиновна, красивая, нестарая еще женщина с каштановой ко­сой, по-молодому обернутой вокруг головы, ставила са­мовар, когда мы, натанцевавшись, накупавшись в чистейшем теплом озере, приходили в избу, где она жила с двумя дочками-подростками и семилетним сы­ном, где было четыре кошки, которые весело поеда­ли ту жалкую добычу, которую мы привозили с ры­балки.

Она нам много пела. У нее был очень красивый го­лос — низкий, грудной, приглушенно-сильный, с тем лег­ким надрывом, который придает пению особую вырази­тельность.

И еще она нам рассказывала о своем детстве, и это тоже запомнилось, может быть, потому, что наше соб­ственное— недавнее — детство было так разительно не­схоже с тем, что она нам рассказывала и что мы, торо­пясь, записывали в свои рабочие тетради, А может быть, потому, что эти рассказы тесно связались с озером, с церковью, с белыми ночами, с северным неторопливым говором — со всем тем, что навсегда осталось в душе осадком красоты и грусти.



***


…Да уж ты, папенька, да где-ка маменька?

Ваша маменька в новой горнице,

Она белится да румянится,

В Божью церковь она собирается.

Пошли детушки в Божью церковку,

Они всех людей там увидели,

А ихней матушки все нет как нет.

Воротилися малы детушки:

Да уж ты, папенька, да где-ка маменька?

Ваша маменька во сыром бору

Берет ягодки красненькие.

Пошли детушки во сырой бор,

Они всех людей там увидели,

А ихней матушки все нет как нет.

Да как ударились о сыру землю:

Да уж ты, папенька, да где-ка маменька?

Вы не плачьте-тко, малы детушки,

Я построю вам муравельну печь,

Подарю я вам золотую цепь,

Я возьму-то вам молодую мать.

Развались-развались, муравельна печь,

Растопись-растопись золотая цепь,

Ты умри-умри, злая мачеха,

Ты восстань-восстань, родима матушка!



СМЕРТЬ МАТЕРИ


Мама-то моя как сарафан праздничный наденет, да косу обернет вокруг головы два раза, да выйдет на гулянье — по всем деревням колодозерским такую красави­цу поискать, да еще найдешь ли. Фотки вот, жалко, не осталось от мамы, а то бы вы посмотрели, какая она была красивая…

Я у нее старшая была, в одиннадцатом году родилась. А после меня уж — Костенька, Верушка да Ванечка.

А рожала мама легко, безо всякой акушерки. Да ка­кие тогда в деревне были акушерки. Вот раз за сеном поехала с папой. Тринадцать километров за сеном ездили. Вернулись, въезжают во двор, слышу, папа кричит:

Ирушка, беги-ка скорей, позови бабку!

Мне еще пятый годик только шел, а хорошо все помню.

Я в квартиру:

— Бабушка, бабушка, поди-ка, тебя папа что-то зовет!

Бабушка сбежала сверху — а мама уж тут и родила. Прямо на сене. Гляжу — уж бабушка несет ребенка. Ребенок ревит-плачет.

-Ой, Ирушка, погляди-ко! Тебе братик родился!

Ну вот, этот Костенька жил-пожил, жил-пожил, да и не знаю, чем заболел, — помер. Тогда врачей не было хороших, да…

Вот время шло-подошло — мама опять забеременела. Родила двойню.

Две недели не прошло после родов — надо ехать па­хать. Рожь сеять. Тогда ведь своим единоличным хозяй­ством жили. А папа был милиционером выдвинут. Вот он и ездил по деревням. Дедушка да бабушка старенькие были, мне еще только седьмой год шел, дак маме не­куда деться.

Ну и выехала она пахать.

Полосы наши были на горе. Гора высокая, ветер хо­лодный, осенний, а мама в одной кофточке тонкой. По­пашет — да и сядет отдохнуть. Какая в ней сила была — вторая неделя после родов? Опять попашет, опять поси­дит. А пахали тогда на сохах на деревянных. И вот про­стыла она. Двухстороннее воспаление легких у нее полу­чилось.

Без памяти лежит. Мы ей наладили отдельно кроватку, фельдшера привели. Фельдшер посмотрел, дал какие-то лекарства — ну какие раньше лекарства были?

Она так бредила, как вроде сумасшедшая сделается. Ночью одеяло скинет, вскочит нагая. А у нее волоса длинные-длинные были. Волоса распустит и побежит по всей квартире.

Дом у нас был большой, старинный. На середине печь, п перегородок мы никаких не делали. Обоев тоже нс кле­или, песком мыли-драили стены и потолки.

А люлька была, называлась зыбка, повешена на очеп — жердь такую. В потолок кольцо вобьют — кольца специально ковали, — очеп в это кольцо загнут-запихают, и люльку к другому концу привяжут и так качают. Ба­бушка веревку привязала к очепу, чтобы можно было качать, с постели не вставая. И вот все ночи качает ту люльку, а там двойня — Верочка да Ванечка.

Мама у окна на кроватке, а мы на полу, — дедушка да бабушка меня возьмут к себе. А тут еще папин брат с семьей жили у нас. Сам, жена да двое детей. Вот вечером спать повалимся, двойня эта заплачет — груди мами­ной просит. А к груди — никак не положить. Мама в жару, бредит да вскакивает. А эти ребята с вечера до утpa плачут-плачут. А раньше бутылочек не было, а отпиливали рог коровий да с замши соску сошьют и на рог натянут, дырочку сделают. И в этот рог ложкой молоко наливают и дают сосать. Дак легко ли из этого рога насосить обеих? Ба­бушка ночью раз сто встанет им рог дать, а они все кричат, груди просят.

Вот мама немного в память придет:

— Ой, ребята плачут, надо их покачать!

Встанет с кровати, рукой зыбку царапает, а взяться ие может. У зыбки чебурахнется к нам в ноги. Дедушка испугается, вскочит, я испугаюсь, дядя, тетя подбегут:

— Анна, Анна, приди в себя!

— Дети плачут!

— Наладим детей, ложись!

И так страшно — без памяти она, нагая, груди боль­шие… Кое-как оденем, уложим.

А то бросится к окошку, стучит по стеклу:

— Ой, волки, медведи пришли! Берегите овец! Коров берегите!

И вот так полторы недели она болела. Потом заболела девочка-двойняшка. Ее из зыбки вынули да наладили рядом с мамой, к голове.

И я заболела. Я ведь без всякого присмотра: бабуш­ка с ребятами, папа на работу с утра уйдет. Осенние ветра, побегала по улице — простыла. И меня тут рядом с ними на кровать. Тоже так тяжело болела.

Но потом я стала поправляться. Села на кровати, говорю:

— Бабушка! Знаешь, какой я сон видела?

-Какой сон?

А мама лежит рядом без памяти.

— Будто над нами поп стоит, вот тут, у зыбки, да кадилом машет, да поет молитвы.

Она заплакала, бабушка:

— Ирушка, это ты не сон видела. А это поп приезжал, отпевал, в случае если вы помрете.

Еще два дня прошло, я стала ходить. Стала помогать качать этого мальчика, Ванюшку.

А на четвертый день мама померла. К девочке наклонилися — и девочка померла.

Мамушку намыли, повезли хоронить. Я одеваюсь, тоже хочу идти хоронить маму. Не берут. Я ведь еще больная была. Обувь отобрали. А я нашла сапоги, боль­шие, рваные, и побежала под гору.

Как обернутся — я бежу, ревлю. И пальцы видно в сапогах. Меня тетя Акуля, мамина сестра, на руки схва­тила:

— Да ты только с постели встала, простудишься, помрешь!

Так она меня на руках до кладбища и дотащила.

Похоронили мамушку.

Остался мальчик. День и ночно плачет, груди просит День и ночно бабушка бьется. Тут со скотиной, с печкой, с хозяйством — хлеб еще тогда свой пекли, дак… Плачет да нянчит, плачет да нянчит… Ночью то папа к нему встанет, то дедушка. Покачают-полюлькают, дадут по­сосать из рожка. Так посменно качали этого маль­чика.

Он две недели плакал-плакал, груди просил-просил — да и помер.

Осталась я одна у папы.



ПАЛАДЬЯ


До сорокового дня папа не сватался. Сороковой день проводили — свататься пошел. За рекой вдовушка жила с малым парнем. Вот он к ней. Эта вдовушка охотно согласилася, залоги дала — два платья залогу, что, мол, согласна. И уж день назначили.

А папина сестра была замужем в Заозерье, в деревне, а этой папиной сестры золовка, девка боевая да бойкая, приходит как-то к нам:

— Константин Ефимович, да Марфа Андреевна, да Ефим Сергеевич! Я к вам пришла по хозяйству помочь. Дров повозить да хвои нарубить…

Ну, сватья своя, дак охотно согласились.

Вот она у нас день живет, другой. Неделю живет, хозяйствует. Как-то папа ушел на работу, а дедушка по­дошел к бабушке — вот этот их разговор я хорошо пом­ню — и говорит:

— Ты знаешь, Маршуха, я ведь что высмотрел: у Кости Паладья спала под одеялом.

— Как спала?!

— А так и спала. Со своей постели встала да к нему и легла. И не одну ночь уж так.

Бабушка вспылила:

— Она что, очумела?! Родня ведь! Ужо я ей!

— Вот что, Марфа. Ничего ей не говори. Не наше дело.

— Да что ты! Ведь женщина уже сосватана, собрана, залоги принесены! Она готовится!

— А не наше дело. Вот ужо Костя приедет — я тогда с ним поговорю.

Вот папа вечером пришел, а дедушка ему и гово­рит:

— Костя! Ты неладно делаешь.

— А чего, папа, неладно?

— А Паладья-то чего с тобой спит?

А папа усмехнулся:

— На беду попал. Замуж она за меня сдавается.

— Дак ты что своей головой думашь? Ведь она нам родня!

— А! — говорит.— Сватья — это дальняя родня. А дев­ка она справная, здоровая. Знаешь, я завтра маму пошлю залоги обратно отнести. Я на той женщине расхотел что-то жениться. К тому же у ней парень уж большой. Я на Паладье женюсь.

— Да что ты, Костя, с ума сошел?

— Нет, женюсь, женюсь. Я ее и домой-то больше не отпущу.

И не отпустил. Сменялись сестрами: папина сестра там замужем, за дядей, а дядина сестра за папой заму­жем.

Вот так и женился папа. Стала у меня -мачеха.



ЛЕПЕШКИ ИЗ СОЛОМЫ


Помню, как папу приходили упрашивали в мили­цию идти. Он сначала никак не соглашался.

— Что вы, — говорит, — да ведь меня убьют!

— Ничего, не убьют! Попробуй!

Ну, попробовать согласился.

А у нас тогда вокруг озера тринадцать деревень было, обойди-ка все. Придут хлеб отбирать — ни в какую! С то­порами бросаются, с вилами, с батогами. С коромыс­лами.

А помощником папе назначили с другой деревни му­жика, с Кондакова. И вот папа и этот мужик, Федя, сго­ворились и решили: силком не отбирать, а добровольно упрашивать.

Ну и кто сколько мог — зажиточные люди — давали. Все же на посев хлеба собрали. Поделили между крестья­нами. У кого сколько душ. Сколько полос — столько тому фунтов.

А пока отбирали, пока делили да сеяли — есть было нечего. Совсем не было хлеба. Голодать стали.

Решили на мельницах толочь солому. Солому насушат в печках да мелко-мелко нарубят на резках. По пять да по шесть мешков свезут на мельницу. А натолкется там — что? С полпуда не натолкется. Солома ведь лег­кая.

И эту солому наминали с картошкой. Натолкут — и лепешки пекут. Солома мелкая-мелкая, как вот белая мука — первач. Стол полон нараскатывают лепешек, как калиток круглых, а под низ — муки из соломы, чтобы к столу не приставали лепешки эти.

Вот помню, бабушка станет эти лепешки в печку пихать, возьмет со стола лепешку, а на том месте, где она лежала, — круг воды оставается. Солома соком сочит­ся. Вот я начну круги эти считать:

— Раз, два, три, четыре, пять… Ой, бабушка, сколько лепешек! Мы теперь сыты будем!

Ну и вот эти лепешки мы прогоняли с ухой да с ры­бой. Лепешки откусишь немножечко, а во рту вырастет целая гора. Солома, дак она солома и есть.

У взрослых желудок эти лепешки кое-как перевари­вал. А я по троим суткам, а иногда и больше не могла сходить.

Ну, потом хлеб вырос, сняли урожай тогда уж легче стало жить.



НА МЕЛЬНИЦУ


Раз, в воскресенье, рано, мачеха меия будит, говорит:

— Бери ступу овса и иди на мельницу, чтобы там вытолкли на муку.

А мороз — сорок градусов. А на мельницу надо было идти три километра от деревни до деревни да еще два километра — в лесу там была мельница.

У нас была, правда, своя мельница, но ее часто за­носило глиной с песком, пока промоют, пока наладят — часто не работала, на ту ходили.

Взяла я эту ступу, шестнадцать килограммов, на плечо — понесла. Понесла, а на мне ни штанов, ни рей­туз. Чулчонки таки тонкие — было тетей Лизой из города привезено, — дак натянула эти чулчонки на колени и пошла.

Подойду немножко — у меня ноги отщиплет, колени отпадут— куда деваться? Я эту ступу на снег, на овес сяду, колени юбкой оберну. А юбка у меня была —дорож­ки ткут, на пол стелют, вот из этих дорожек у меня юбка, а верх — с мешка сшит, с холста. Юбка неширокая, и вот я этой юбкой колени заверну, тру, тру, тру колени руками, немножко отогрею, встану — надо бежать. Опять. Опять. Всю дорогу так. До того я эти колени дотерла, до того доплакалась дорогой… Пришла в Заозерье, к тетке.

У тетки печка топится.

— Ой, Ирушка бажоная, давай скорей грейся у печки. Ой, была бы родна мать, разве бы ребенка в таку рань послала, в такой мороз, без штанов, безо всего! Хоть бы свои-то каки дала или отцовы кальсоны.

Я говорю:

— И ни кусочка не дала поесть на дорогу.

Тетка блины пекла.

— Ну давай садись, блинов поешь, а потом пойдешь. Я бы снесла, да не ко времени: блины разведены, да тут хлеб надо печь.

Ну, тетка меня обогрела. Обогрела, а одеть опять на ноги ничего не дала. Может, забыла, не догадалася, а я не посмела попросить.

Опять пошла. Еще эти два километра. Заря. Мороз-то такой сильный начался, такой сильный начался! Я пока до этой мельницы дошла — коленки познобила. Господи! Пришла на мельницу да так плачу.

А мельник — Хухоров был тогда, — как увидел, сбегал за снегом, чулки с меня сдернул да колени мне как начал тереть! Как начал тереть!

Будто колени стали отходить, стали отходить. Сначала были белые, а потом вроде кровиночки там и ото­шли.

— Как же, — говорит, — ты обратно-то пойдешь? Счас я тебя, — говорит, — никак не спущу. Пускай солнце под­нимется—все теплее будет, — тогда беги.

Я плачу:

— Дяденька, вытолки скорей ступу-то. Дак я, может, под вечерок и уйду, унесу эту стуну.

— Да пока я потолку, дак опять холодно будет. Ну ладно, я сейчас ступу одну выгромлю, овес у тебя сухой, дак быстро вытолкет. Больше воды прибавлю, подниму ставень, в русло вода польется быстрей, дак я тебе вытолку ступу.

Ну вот, он сходил там, ступу выгромил, песты поднял. Мой овес засыпал, на весь ход пустил песты — и моя мука сразу пеной пошла.

Смолол.

— Ну, — говорит, — Ирушка, бежи скорее, бежи бе­гом, пока еще солнце не село.

Колени опять я нагрела у печки — печка каменка в избушке мельничьей, — нагрела да с этой ступой — могу не могу — бегом, дак вся в поту! Всю дорогу пробежала с этой ступой.

Прихожу домой, а меня мачеха давай лупить:

— Весь день прошлялась, что, думаешь, дома работы нету? Вот тут звали пол мыть — пол бы помыла, может, что-нибудь да заработала, а ты ушла на весь день!

— Вот, — говорю, — я муку принесла, под порогом ступа. К порогу на кухне положена. Все уж вытолчено, а ты меня бьешь.

Она, правда, подошла, посмотрела — ступа вытолчена.

А папа на охоту ушел. Папа был охотник да валенки катал. А бабушка во хлеве. Бабушка дома бы была, дак не дала б меня бить.






ПРОПАЛИ ОВЦЫ


Как-то в субботу в баню сходили — раненько, еще на свету. Вдруг схватилась мачеха за овец. Корова в хлеве закрыта, а овец нет. Она ко мне:

— Ты бегала-играла, а овец-то закрыла?

А я заплакала. Я говорю:

— Овцы не пришли.

— Пойдешь искать! — говорит.— Не найдешь овец — домой не пущу. Ходи хоть до утра босиком в снегу по колени!

А уж осень. Холодновато стало, а ночи таки звездные, морозные, с инеем были. И волки бегали, овец драли. У нас барана задрали — шкуру сняли с одного боку, от головы до хвоста — живой пришел домой.

Я на кровать легла, не сплю, плачу. А все спят. Ба­бушка спит, папа спит. Еще и рассветать не начало — мачеха подбегает, меня за волосы да с кровати:

— Ты, така-сяка, гадюка, еще спишь! Ты смеешь спать еще! Марш за овцами!

Я говорю: дай мне хоть кусочек хлеба, поди знай, где овцы. Плачу. А она меня пинает под задницу. Вы­пихнула в колидор, кофточку мне бросила. А я босиком.

— Я тебе вчера сказала, что пойдешь босиком! Какой ни на есть снег — пойдешь босиком.

А ночь, как назло, такая выпала — как будто надругалася над сиротой. Такой иней выпал, дак, господи, гос­поди!

Я с ревом бегу через деревню. Все спят, а я через деревню бегу. А куда бежать-то? Боюсь волков. До края деревни добежала и стою плачу. До того достоялаеь-доревелась за последним домом, за сараем. Господи, ду­маю, буду стоять-плакать, авось сюда ко мне за сарай волки не подойдут. А потом, маленько рассветет, я пойду за овцами.

Плакала-плакала, думаю, мачеха пойдет проверит, увидит, я тут стою — убьет. И давай в гору лезть. А гора была высокая, туда, под гору, на работу ходили. Я за эту гору ушла, плачу, ноги щиплет — не могу. Там-то, за сараем, я еще на хвое стояла, на унавоженной. Хвою рубили да скотине стлали. Дак я в лапки ноги запихала, когда стояла там. И пошла. босиком в гору, за гору пришла, села, юбкой ноги завила, ревлю. А реви хоть сколько. Белый свет как копейка, реви хоть сколько. Лес праведный слушат, а больше ничего.

Вот пошла. Все говорили, что к мельнице овцы ходят, там поляны широкие, неогороженные. Вот два километра я пошла к этой мельнице. Юбкой ноги завью да ревлю, А ноги у меня отпали. Пальцев не чувствую, ни пяток, ни подошвы — ничего. Я опять потру руками, отогрею, потру руками, отогрею — опять бегом.

Солнышко встало, — стало обогревать. Посидела послед­ний раз. Иней стал сходить. Ой, слава богу, иней сходит, побегу скорей на поляну.

Бегу. На поляну-то свернула, на леву руку гляжу — а овцы-то мои все тут ходят, живехоньки.

Я то ли от радости, то ли с горюшка заревела во всю головушку. Овцы были ручные, узнали меня по голосу — и к рукам. Все хлеб им носила. Захватила овцу за шею, ревлю:

— Бажоные овечки! Зачем вы меня такой беде пре­дали? Я ведь ноги-то, овечки мои бажоные, все поморозила! Мачеха меня поколотила. Зачем вы домой не пришли, такое горе мне сделали?

Будто с людями разговаривала, поделилась горем.

Иней сошел, и обратно я шла уже по земле. Привела овечек домой. Мачеха увидела меня:

— Что, такая-сякая? Овец привела — повезло тебе! А если бы волк каку задавил — то и тебе бы смерть.

Бабушка и говорит:

— Как тебе не стыдно? Ребенка по такому снегу отправадила. Вот небось своей дочки не отправадила.

— Мала еще! — говорит.— Потому и не отправадила. А вырастет — так же поступлю с дочкой, если заслужит.

— Нет, — бабушка говорит.— С дочкой-то ты так не поступишь…



***


Возобновилось наше знакомство с Ириной Констан­тиновной только через пятнадцать лет. В семьдесят чет­вертом году мы с мужем решили провести отпуск в одной из карельских деревень. Я стала перечитывать путевой свой дневник пятнадцатилетней давности и нашла в нем вот это позабытое имя — Ирина Константиновна Богда­нова.

А что, если к ней?..

— Ты ей напиши, — посоветовал муж.

— Да она меня, наверно, давно забыла, — сомнева­лась я.— И вообще, жива ли она. И неловко как-то: вдруг, через столько лет — здрасьте, разрешите к вам приехать…

А потом все-таки написала. Напомнила о себе, сооб­щила, что у меня теперь двое сыновей, десяти и пяти лет, и что мы хотели бы пожить у нее, если это, конечно, удобно… Порыбачить, походить за грибами, за ягодами.

Название деревни я помнила — Погост, на Колодозере. Район отыскали на карте — Пудожский. И, не очень веря в ответ, я отправила письмо.

А ответ пришел очень скоро! Ирина Константиновна трогательно благодарила за то, что я ее не забыла. Сама она, оказывается, хорошо помнила и меня, и семерых студентов, моих спутников.Тогда как я, к стыду моему, совсем не помнила ее лица. Конечно, деревенский житель обладает лучшей па­мятью на лица — просто потому, что он видит их гораздо меньше, чем городской человек. Но мне это, разумеется, оправданием служить не может. Увы! Я и вспомнила-то об этой женщине только потому, что стала перечитывать дневник той давней фольклорной экспедиции.

Ирина Константиновна подробно объяснила, как доехать до деревни Погост. Похвалилась, что теперь у них есть и новый клуб, и библиотека, и школа-восьмилет­ка, и метеостанция, и даже комбинат бытового обслужи­вания. Что от Пудожа до самой их деревни — и дальше, до Заозерья, — проложили новую дорогу, «такую ровную, хоть яйцо кати».

И мы отправились.

Дорога «хоть яйцо кати» оказалась тряской, может быть, потому, что мы добирались до деревни не на рейсо­вом автобусе — он по случаю субботы был переполнен, — а на попутной, в закрытом почтовом фургоне. В кабине на пассажирском месте ехал паренек-киномеханик, вез в клуб коробки с кинолентами. Кроме этих тускло бле­стящих алюминиевых коробок в кузове находилось с де­сяток посылочных ящиков и мешок, запечатанный сур­гучом. Все это тряслось, подскакивало, наезжало на нас. Если бы не эта тряска, ехать было бы не так уж плохо: в полураздвинутой задней дверце кузова мелькала убе­гающая дорога, по которой в сторону поселка Кривцы то и дело проползали тяжелые грузовики с бревнами. А дорога была хоть и разбитая, но очень красивая: по обеим сторонам — глухой лес. Стволы дряхлых могучих елей покрыты мхом, как сединой. На дороге солнце, а за первым рядом деревьев — вековая тень. И вдруг блеснет резкая синева — озеро или речка.

Вдоль дороги тянулись электрические провода, а пятнадцать лет назад их не было — в деревнях жгли ке­росиновые лампы.

В деревне Приречье сошел киномеханик, выгрузили киноленты и часть почты. Я с обоими детьми перебралась в кабину. Здесь не швыряло, и дорога показалась еще красивее. Смущали только эти ревущие грузовики, на­полненные лесом, и я спросила пожилого спокойного шофера:

— Сильно вырубают леса?

— Ну, — ответил он, — варварство сплошное.

— Хоть новые-то сажают?

— Как не сажают. Много сажают. Дак ведь чтобы новый лес вырастить — полсотни лет надо, а вырубить с повой-то техникой — пяти лет хватит.

Вот и Погост. Грузовик остановился рядом с почтой. Мы вышли, выгрузили вещи.

— Вы не скажете, где дом Богдановой, Ирины Кон­стантиновны? — спросила я у женщины, принимавшей почту.

Но уже бежала нам навстречу высокая пожилая жен­щина в просторном сарафане, в цветастом платке до бровей, бежала, протягивая к нам руки:

— Аннушка! Приехала! А я второй день жду, как телеграмму получила! Я тебя враз признала! Хоть ты и заматерела, а мало изменилась.

Мы обнялись, расцеловались, и она повела нас всех в избу.

Дома был сын Борис, тот самый, которого я помнила семилетним. Теперь это был крепкий, коренастый парень с детски-простодушным, добрым лицом. Он курил, сидя на табуретке возле плиты, и пускал дым в раскрытую дверцу. Когда мы вошли, он встал и смущенно поздо­ровался. На нем была армейская форма, еще не потеряв­шая щегольского вида.

— Второй месяц как с армии вернулся, — сообщила Ирина Константиновна.— Он в Чехословакии служил.

А еще на нас с любопытством уставились круглые васильковые глаза четырехлетней девчушки с льняными, распущенными по плечам волосами.

— А это — Ниночка, внучка. Со мной живет. Светка- то, младшая дочка, с ейным отцом разошлась, теперь в Подпорожье живет, завпекарней работает. Опять замуж вышла, мальчик уж рожен. А Ниночка со мной.

Изба высокая, большая, трехкомнатная, не считая кухни с рус­ской печкой, с рукомойником в углу. Из просторного там­бура, где стоят кадки с водой и шкаф для продуктов, ведет дверь на сеновал. Там же и туалет — неприхотливая дырка в полу. А внизу, под лестницей, — хлев, откуда доносится похрюкивание поросенка и блеяние овец.

Хозяйка захлопотала, начала накрывать на стол, а мы отправились на озеро, смыть дорожную пыль.

Озеро лежало рядом, под невысоким берегом, огром­ное, чистое, с песчаным дном, поросшее по отмелям вы­сокими зелеными хвощами. Оно огибает деревню с трех сторон, и по его берегам видны другие деревни — темные высокие избы со скворечниками и антеннами на крышах. Как зеленые блюдца, лежат на воде круглые курчавые островки, белеют поплавки раскинутых сетей, чернеют силуэты рыбачьих лодок. Теплые валуны лежат на берегу и выступают из воды. Вот этот большой, плоский — уж не тот ли, на котором мы когда-то фотографировались? А вода в озере такая теплая, что воздух и тот кажется холоднее.

Выкупавшись, мы вернулись в избу. За это время хозяйка вымыла иолы, расстелила полосатые дорожки. Она объяснила, что вчера только проводила гостей — к ней из Петрозаводска приезжала дочь Тамара с вну­ками.

На столе, покрытом нарядной клеенкой, уже кипел электрический чайник, дымилась картошка, лежали на блюде круглые рассыпчатые колобки. Хозяйка разреза­ла рыбный пирог.

Так началось мое второе знакомство с Ириной Кон­стантиновной.

Дни мы проводили на озере, а по вечерам…

Давно уже спит Нина, рассыпав по подушке льняные волосы. Борис уйдет в свою комнату — он работает в лес­промхозе, ему рано вставать. Наш младший не выдержит, прикорнет на высокой кровати. А мы все сидим слушаем. Хозяйка вяжет и рассказывает.

Уютно тикают ходики с кукушкой. Под ними — репро­дукция «Моны Лизы», вырезанная из «Огонька», а ря­дом — цветная фотография Улановой. Над комодом и над столом в больших белых багетовых рамах многочислен­ные фотографии родни. В углу несколько икон. Святые на этих иконах хорошенькие, большеглазые, и держат их в комнате скорее как украшение, вроде вырезанных из журналов красоток, которыми обклеены стены и даже внутренние дверцы буфета.

На комоде стоит телевизор «Рекорд-6». На его дере­вянные бока сведены переводные картинки — букеты цветов. На телевизоре — вазочка и кукла-неваляшка, к которым тоже прислонены фотографии.

Кукушка прокукует одиннадцать и половину двенад­цатого. У нашего десятилетнего сына глаза слипаются, но спать не идет: ловит каждое слово, боится пропустить самое интересное…



ШКОЛА


На восьмом году я в школу пошла. Школа была в двух километрах от нашей деревни, четырехлетка. А пер­вую мою учительницу звали Клавдия Петровна. Кра­сивая была, песни любила петь. Меня сразу взяла на отличку: я училась хорошо. С полуслова все понимала и во всем была ей первая помощница.

Зиму проходила, весна настала. Оттепели начались, а у меня сапог нет. Лужи разольются — бочаги у нас назы­ваются — дак такие, что по колено. А я в валенках. С утра подмораживало еще, дак я выбираю заплатки снежные да прыг-прыг с заплатки на заплатку, кое-как допрыгаю до школы. А обратно — как? Воды да грязи начерпаю в валенки да заплачу, сниму валенки да босиком по лу­жам, по талому снегу…

Вот так и ходила. Мать была бы — уж как-нибудь справила бы мне сапоги. Ну, а мачеха — ей что я есть, что меня нет. Да кабы я простудилась да померла, она бы только обрадовалась. Она меня с первого дня невзлю­била.

Вот дедушка и говорит:

— Погоди, Ирушка, вот я рыбы наловлю, продам Ивану Васильевичу да тебе ботиночки куплю.

А Иван Васильевич, Маякин, был у нас тогда на­чальником сплава. Дедушка всегда ему рыбу продавал.

Ну, правда, дедушка через два дня наловил рыбы крупной, снес начальнику. Вечером приходит, подает мне ботиночки и шелковый платок — букетами по углам вы­шит.

Ой, я пляшу, прыгаю до потолка, дедушку целую! Как села надевать — а ботиночки-то малы, не налезают! Вот я ревить, плакать.

— Ирушка, не плачь, я завтра схожу, заменю бо­тиночки!

Назавтра сходил — а уж большего размера не было. А эти мои ботиночки сменяли на хлеб. На две двенянки променяли. Ковриги большие.

А платок… Зима пришла, хлеба не стало хватать. Мачеха и говорит:

— Костя! Я этот подарок дедков променяю.

— Да много ли хлеба за него получишь?

— А много ли, мало — променяю.

Снесла этот платок в Заозерье, там зажиточным про­меняла. Осталась у меня от мамы перина большая. И эту перину тоже променяли на хлеб.

Ну, а сапожки мне дедушка все-таки справил. Сам мне сапожки сшил, а головки купил новые. Стала я в сапо­жках в школу ходить.

Клавдия Петровна, учительница-то, учила нас петь советские песни. Первую песню мы разучили «Интер­национал». Потом «Вихри враждебные веют над нами»… И организовался у нас хор, из ребят. Меня запевалой поставили — у меня голос был хороший, сильный. Клав­дия Петровна все говорила:

— Ирочка, как кончишь четвертый класс, мы тебя отправим в Петрозаводск, учиться на артистку.

К папе моему сходила. Говорит, у Ирочки вашей го­лос хороший, ей надо дальше учиться, голос развивать.

Папа говорит:

— Ну что ж, отправляйте, учите на артистку, я не возражаю. У меня тоже голос хороший, я и сам в армии был запевалой.

Так и решили. Да ведь как? У папы средствов не было меня отправлять, а на казённый не приняли. Да вот так я и…

Да… Вот организовался у нас хор. А тут приехал избач из Пудожа, Бидонин Николай Федорович. Вот он пришел в школу — а я тогда уже в четвертый класс ходила — и говорит Клавдии Петровне:

— Кто у вас тут активисты? Я буду их в делегаты записывать.

Тогда еще у нас комсомола не было, а просто деле­гаты назывались, активисты. В кружки ходили да спек­такли ставили.

Я первая руку подняла:

— Я запишусь!

И еще подружка моя, Маруся, нашей деревни сере­дняка одного девочка:

— Я запишусь!

Всего шесть человек записались. И выдали нам всем по красной косыночке.

Я пришла домой:

— Папа! Я в делегаты записалась!

— Вот это хорошо! — папа милиционером был от советской власти, дак он, конечно…— Это хорошо!

У меня отец был добрый, веселый, меня никогда не наказывал. Жалел меня. Я ведь у него одна осталась от мамы.

— Молодец, Ирушка! Это я одобряю!

Не прошло недели — опять Коля Бидонин приходит:

— Девочки, знаете что? Давайте поставим спектакль. Я у вас буду руководителем.

Клавдия Петровна говорит:

— Ты Ирочку поставь активисткой и роль ей дай за­главную — она у нас самая способная, да и характер бедовый.

— Ладно, — говорит, — я не возражаю. Ну, а завтра, девочки, приходите на репетицию.

И стали мы, как время под вечер, приходить на репе­тицию. Народу у нас прибавилось. Вот уж нас стало во­семь человек.

Спектакль мы готовили к Октябрьскому празднику. Вот не помню, про что спектакль. Что-то такое про со­ветскую власть, а что — не помню.

А подружка моя, Маруся, не сказала родителям, что она в делегатки записалась. Родители были зажиточные, середняки, дак они советскую власть не любили.

Вот пришли мы на спектакль. Николай Федорович нас размалевал — брови навел, щеки нам накрасил, губы накрасил. Народу собралось — со всей волости. Так аплодирова­ли нам — раз пятнадцать вызывали на сцену.

— Ну, девочки, — нам Николай Федорович говорит, — поздравляю с успехом. Это первый наш успех, а впереди еще много. А теперь идите мойтесь.

Зашли мыться — в школе умывальня была, — и жалко стало краску смывать. Красиво показалось. Так, накра­шенные, и пошли домой.

А эта Маруся, моя подружка, говорит:

— Тебе-то хорошо, тебя отец одобряет. А мне что будет, если меня разоблачат, что я делегатка?

Вот я прихожу домой. Взяла молока, калитку, ем. А папа в туалет мимо меня пошел, пригляделся:

— Да это, доченька, ты или не ты? Тебя кто так разрисовал-то?

— Дак ведь у нас сегодня спектакль был! Вот жаль, ты не пришел, а как нам хлопали-то!

— Ну ладно, ладно, раз тебя на артистку прочат —дак учись, играй в спектаклях. Может, подрастешь, правда артисткой станешь. А краску растительным мас­лом смой — отойдет.

Ну, я отмылась. Смотрю — бежит моя подружка. С ревом упала на лавку.

— Ой, меня всю присекли! Посмотри-ко!

Завернулась — а у нее вся спина ремнем иссечена.

— Ой, да за что тебя так?

— А за то! Вот за лицо! Да и косыночку мою крас­ную нашли в портфеле — в печь бросили, сожгли! И ска­зали, что больше никуда меня не отпустят

Вот так подружка моя выбыла из делегаток. И школу бросила.

А мы стали с песнями да со спектаклями выступать. С бригадой этой по деревням ездили… Хорошее было вре­мя. Я тогда очень надеялась, что артисткой стану. Все меня прочили.

Ну да на шестнадцатом году я замуж вышла, на том моя мечта и кончилась.


Полный текст произведения доступен по ссылке https://proza.ru/2019/01/25/1711



Анна Масс. «На Колодозере». Колодозеро

Чудаки на Русском Севере

О. Дмитрий Николаев об отце Аркадии Шлыкове. Фрагменты из книги «Чудаки на Русском Севере.» 2020 г.
Анна Масс. «На Колодозере». Колодозеро

Ян Гольцман. «Пелусозеро»

Анна Масс. «На Колодозере». Колодозеро

Владимир Леонович о Лие Платоновне Глазычевой

Письмо Владимира Николаевича Леоновича, русского писателя, поэта, костромича, кологривца, отдельной эпохой в жизни...
Анна Масс. «На Колодозере». Колодозеро

«Чаша печали». Вячеслав Опарин

Рассказ опубликован в июльском номере журнала «Север» 1982 г, восстановлен с небольшими лакунами.