Приход храма Рождества Пресвятой Богородицы с. Колодозеро Пресвятая Богородице, спаси нас Русская Православная Церковь. Петрозаводская и Карельская Епархия
ИСТОРИЯ ВОЗРОЖДЕНИЕ КОЛОДОЗЕРО СКАЗКА СКАЗОК ГОСТЕВАЯ О НАС ФОТОГАЛЕРЕЯ
История
Колодозеро
Детский лагерь "Сказка сказок"
Возрождение
Фотогалерея
Форум
Сайт Петрозаводской и Карельской епархии

КРОМО «Равновесие» — помощь детям-сиротам

Неизвестная Россия

 


Приход храма Светлого Христова Воскресения

 

 

История Детский православный лагерь Строительство храма Рождества Пресвятой Богородицы
История Колодозерского прихода Православный детский лагерь "Сказка сказок" Строительство храма Рождества Пресвятой Богородицы в с. Колодозеро
 
Далёко знать, Воушка!»

На четвертый день ветер угомонился, бестрепетно горели свечи в подножии Креста и в руках у нас — меня и двух трудников, которых привел Аркадий. Николай только что из тюрьмы, Федя — вольный странник, обоим под тридцать, помогают Аркадию строить церковь на берегу Колодозера. Оба жадные к работе — надолго ли хватит? Ветер-листобой свежей березовой палью украсил окраину Плоского бора с моховым болотцем, курганом-холмом неясного происхождения и погостом с живыми еще могилами. Сквозь лещину и березняк просвечивает Пелусозеро — наше пристанище, наша эмиграция, если угодно. В годы «застоя» узнал я, наконец, что такое крестьянский пот, а потом рифмовал: «Застой? Погоняй-не-стой!»
На краю погоста, пониже, стоит часовенка под двадцать пять бревен. Рубил я ее три осени…

Ручей сочился между кочек, сочился дождик затяжной,
и певчих, сжавшихся в комочек, переносил я по одной.
Нам предстояло освященье моей часовенки в бору.
Никак не выказав смущенья, девчонку на руки беру…
Последнюю беру на ручки. Она всех меньше. Я устал.
Но чувство дедушки ко внучке впервые в жизни испытал!
(Его-то мне и не хватало до совершенной полноты…
Ты чувства нежные считала: их было много… Где же Ты?)
Я к вам приду из этих строчек, где хлябь и дождевая сить —
озябших, сжавшихся в комочек, переносить, переносить…

То был конец сентября, когда переносил я девчушек через ручей с Горнюшного верхового болота. Освящали часовню во Имя Рождества Богородицы и в память пелусозерских крестьян. Я стоял на коленях у оградки моей бабы Лизы. Сочился дождик, шла служба…
Нынче пел и Аркадий, он будет рукоположен на будущий год, тогда и совершим полный чин освящения нынешнего Обетного Креста в память тех, чьих могил здесь нет.

* * *
На Пелусе на коренном берегу перекатывал я каретный сарай. Клещами захватив головку граненого кованого гвоздя, выдирал его из тесного гнезда — при этом жуткий инфернальный вопль разносился по озерной округе, отдавался в лахтах и возвращался ко мне. Вот так, думал я, выдирали хозяина из его жизни, из земли и семьи, из его мира и гнали — порой уже старика — куда Макар телят не ганивал. Какие же вопли — будь они слышны — сотрясали бы округу! Словно бы им подражают гагары. Гордая птица, а вопит нестерпимо. Нырнув и будто захлебнувшись, обрывает она вопль — долго-долго не видно ее на воде.
— Церковь нарушили… Мишка да Степка покололи иконы, в озеро покидали… А как нарушили, дак пал ураган и все смело, всю рощу…
Бабка Лиза вспоминает, вздыхая и в долгих паузах будто вглядываясь в то, как оно все было.
— Я им не давала, колом заперлася, дак орут: сожжем тебя с богом вместе!.. Согнали со всех озер (это про этап). Одна девка уж тонь баска… Уж тонь бела и коса до жопы…
Спрашиваю, откуда, как звали.
— А далёко знать, Воушка. Угнали дак…
Куда угнали ту красавицу? Есть ли где могила ее? Коса. Значит, в девках еще? Или жена молодая? Одна? Или дитя уж народилось?
— Ты, Воушка, все камни разбирашь окрай поля — знашь ли, сколь там младенцев скинутых?
Мой любимый ученик Коля Герасимов — внук такой вот молодки. Отец его, младенцем оторванный от груди, остался в Ключах, в Костромской деревне, а мать погнали на Печору. Этапом: Вохма — Павино — Никольск, а там по Югу, по Сухоне, по Двине. Пересылка в Котласе…
Замечательный поэт Борис Корнилов, муж Ольги Берггольц, замученный в тридцатых (из арестованной Ольги, беременной, выбили тогда ребенка), писал в детской книжечке: «Не дерись и не кусайся, / Бойся каждого зверька, / Бойся волка, бойся зайца, / Бойся хитрого хорька…» Представляю себе горькую улыбку этого человека. Но ужаса, но горя прекрасной Ольги, одной из великих женщин столетия, представить не могу.
«Мой дом — моя крепость». Новорусские цитадели с электронными часовыми. Дремлющий волкодав за стеной. Домофоны и коды… «И все — такая НЕРОССИЯ!» — как писал по другому поводу светлой памяти Борис Чичибабин. Такая во всем повсюду вторичная мера.
Где, однако, упокоили Бориса Корнилова?..
Недавно умер в селе Николе мой ровесник Олеша Чулков. Отец его разделил участь сельского священства — универсалов по определению. Он тебе и лекарь, и утешитель без «телефона доверия», и знает предков твоих по родословным книгам, он агроном и философ, он историк и краевед… Официальная поповщина затенила этих людей, сплошь подвижников, соль земли нашей. Ленинщина-сталинщина выкосила всех без разбора.

Не надо краеведов-знатоков о многом спрашивать — я не спрошу,
где сгинул мученик отец Чулков… А только постою да подышу
как сын его, как все мы или как болота эти дышат… Вот они
и знают о пропавших мужиках.
Во Царствии Твоем их помяни,
о Господи…

 

Чего только не вспомнишь, сидя на поваленной сосне, пережидая одышку. «Душа корoтка», — говорила моя нянька Анна Ильинична Лунева, кинув ношу дров к печи и отпыхиваясь. Душа корoтка — приплавить лиственничный ствол, приволочь сюда, а надо бы. По-хорошему лиственничный черень, да в камне, и в 300 лет не сгниет. Но спасибо и сосенке, она с прожильями, смолливая… Сейчас важно сообразить, что ты находишься здесь, на Плоском бору, и пребываешь в состоянии молитвы, ибо вот так, молитвенно, думаешь о людях твоей жизни или вовсе не твоей…
Крестовище обернули рубероидом и утвердили в камнях в приямке, снаружи тоже обложили камнями. Такие кресты встречались мне на Соловецких, на материковых берегах. Иные поражают размерами — вровень береговому лесу, исковерканному ветрами. Обойдешь такой и поймешь: сооружение!
Вот и со своим возился я полтора месяца.
Как-то пожаловался Аркадию: ни рубанка нет, ни шерхебеля. И услышал: зачем? Пусть виден будет топор.
Часовня среди прямых стволов сама как свечка. Выше нее из каменной горки теперь поднимается Крест. Такого высокого нет во всей округе. В крестовину врезано донце от потира, что подобрал я в разоре Васюковского храма. Крупными буквами полууставом уже с десяти шагов вы прочтете:

СПАСИ СОХРАНИ
ВРАЗУМИ

На темной меди слова выбиты гвоздем, в ямках мел. Мелом старушки чистили, а теперь дети их чистят ту медяшку самоварную, что под крышицей на восточном фронтоне часовенки. На часовне надпись именная. Две бабки, Катя и Лиза, были мне как матери. Им и поклон. И поклон всем лежащим тут и на старом Заболотнем погосте. Это были крестьяне. Это были те, без кого не было бы России. Без кого ее не будет, господа. Четыре года вы уже не косите здешнюю сумасшедше богатую траву, она пошла колтунами, ее даже ветры не могут положить, а только лохматят пожню. Грызут ее мыши, множатся небывало, потом и до крыс дойдет… Вы же грызете карельский лес финскими зубами и рады. Водоохранные полосы вам нипочем, болота и маляги — тьфу на них! Финские машины всползают на любую кручу, любую лесину в минуту на весу обращают в столб…
Но что-то я замешкал вас перед невозможной этой мольбой: «Вразуми». Обойдемте Крест.

НЕПОГРЕБЕННЫМ
потонувшим сгоревшим
безвестно пропавшим в окаянные лагерные
и военные годы
всем
КРОВ ТЕПЛО ПАМЯТЬ
сострадалицы нашей Пресвятой Богородицы Девы
АМИНЬ

Это и выбито на черно-желто-красной меди.

* * *
«Прекрасное, великое было время, — говорит Шагинян о двадцатых — тридцатых годах, несмотря на трагические ошибки и беды. Характернейшее умозаключение выживших. Точно так же рассуждал недавно Эрнст Генри. Он тоже — из выживших и уцелевших. Их можно понять. Но истины в их словах нет, потому что существует угол зрения тех, кто не выжил, не уцелел, тех, кто скрыт за словами о трагических ошибках и бедах, и этот угол зрения не учтен, и нужно многое сделать и восстановить, обнародовать, чтобы он был учтен… Радость выживших и живущих хорошо понятна. Как нам представить себе и понять отчаяние и муку тех, кто не дожил, кто навсегда так и остался в тех великих временах со своей единственной, бесцеремонно оборванной жизнью. И еще — неизвестно, когда дойдет черед! — как представить себе судьбы семей, жен, матерей, братьев и сестер, но более всего — детей! — вот где зияние, вот где самое страшное, вот где неискупимые слезы, которые никогда не будут забыты, иначе ничего не стоим мы, русские, как народ, и все народы вокруг нас, связавшие с нами свою судьбу, тоже ничего не стоят, и ни до чего достойного и справедливого нам не дожить. Не выйдет. Достоевский знал, что те слезинки неискупимы, он откуда-то знал эту боль, перед которой вся значительность, все надутые претензии, все возвышение человеческое, все самовосхваление власти и преобразователей русской жизни — ничего не значат. Пустое место. Шум. Крик. Безумие. Тщета. Ничто. Сколько бы силы ни было за теми претензиями, сколько бы могущества ни пригнетало нас, ни давило, — все равно ничто, потому что те слезы преступлены и сделан вид, что не было их вовсе. Вот вид так вид: не было. То есть было, но все равно не было. По всем лесосекам давно уже сгнила щепа и поднялись мусорные заросли. Не было. Ничего. Так вырежьте нам память, это самое надежное. В генах ту память нарушьте, и пусть дальше продолжается нарушенная — то-то всем станет легко. И ткнут меня носом, и скажут: гляди, это рай, а ты, дурак, думал, что обманем, и ударят меня головой о твердый край того рая, как об стол, и еще, и еще раз — лицом — о райскую твердь…»
Угадали, кто это пишет?
Об Игоре Дедкове написаны диссертации. Но кто-нибудь найдется, кто составит нравственный свод того, чем жил и что оставил нам во всем богатстве и во всей стройности этот человек, «имя которого в общественном сознании уже по праву встает в один ряд с Чаадаевым, Белинским, Аполлоном Григорьевым». Что-то не везет мне: никак не уловлю такового сознания, но с Кимом Смирновым согласен. Есть такой ряд.
Дух истины — его же мир не может прияти, яко не видит его ниже знает его. Так, кажется, по Иоанну…
Утешимся верой: хозяев земли, вырванных с корнем из земли, поименно помнит Богородица. Буйный сорняк иссосет пашню, но его изживет лес либо запашет новый хозяин. «Иначе ничего не стоим мы, русские, как народ».
В конце «Архипелага ГУЛАГ» можно найти имя Авенира Петровича Борисова, вохомского учителя, директора детдома, откуда и взят был он на стройку дороги Котлас — Воркута. Вперемежку со щебнем ложились под шпалы замерзшие тела.
— Как же вы там уцелели?
— Молитвою матери… Еще — Пушкин помог…
Бедные дети! Когда Борисов вернулся, уже другое поколенье детдомовцев дразнило его поначалу: тюремщик, тюремщик! Солженицын их поправляет: в крайнем случае, тюремник.
Молитвою матери хранимы все мы. Эта вера моя простирается в ту область, о которой говорит Дедков. Существует не только угол зрения, добавляющий нам совести и прочего к нашим потерям; существует прямая воля — материнская, отцовская ли — ко спасению, ко вразумлению чад своих, еще ходящих по земле.
Помню зимний мягкий день. Я отправился на охоту. Перешел по перволедку, запорошенному снегом, Кухтину лахту. В густом ельнике порхнул рябчик: где сядет? Ага… Стал, спустив предохранитель, вытирать ствол, чтоб видеть мушку, ни о чем, кроме того рябка, не думая, нажал на курок… Отстреленный палец повис на сухожилине. Зачистил ножом стволик елки, отрезал лишнее. «Не потерять сознание». Пустой, с полной рукавицей, в которую натекать стала кровь, иду обратно, но не по своему следу, а напрямик через лахту. Как тогда не утонул — не знаю. Шел по ключевому месту, где бьют донные ключи и лед никакой, только под снегом все ровно… На крыльце причитает громогласная моя бабка Лиза:
— Лес праведный, земля праведна, вода праведна, пошли мово бажоного сынушку! Лес праведный, водушка праведна, пошли назад мово бажоного сынушку! Тропинушка праведна, лес праведный...
Вот, Лизавета Ивановна, мамушка ты моя.
Вот тебе часовня. А той девке — крест.
…И откуда — после таких-то потрав! — беретесь вы такие?

Вся ты в яблоках — как я в облаках!
Изумления не осилю,
мне до святости не домучиться.
Господа! Хоронить Россию —
не получится.

Владимир Леонович

"Родина", № 4, 2004

 

 

Спаси Господи
Почта
WWW.KOLODOZERO.RU